×

Ф.П.Комиссаржевский

Вера Федоровна своим учителем считала отца, романтического тенора, мятежного героя русской оперы. Она наследовала его идеализм, духовную независимость, бескомпромиссность. «Ты должна была знать заранее, - писал ей отец, что тебя ждет мучительная работа, благотворных результатов которой ты никогда не увидишь. Перед тобой, совершенно свободной и независимой, два выбора - пирог с вкусной начинкой для вкушения, от которого ты должна пристать к среде объедал, или служение чистому идеалу, и тогда ты должна стать революционеркой, нажить кучу кишащих в болоте врагов и стать сюжетом уязвления неустанного. Словом, твое призвание не наслаждаться, а страдать». Ежегодно Комиссаржевская навещала своего отца, жившего в Италии, расставание для обоих всегда было мучительным.

М.И.Зилоти

М.И.Зилоти вспоминает: «Познакомились мы с ней, когда брат привел ее к нам (я тогда еще кончала гимназию, а она прошла уже огонь и воду в жизни) как свою невесту. Но это скоро расстроилось, и она жила с матерью и сестрой Ольгой. Почему-то она сразу избрала меня, и у нас была совершенно исключительная дружба, которой я у других никогда не встречала в жизни». «За что мне, что она у меня есть?» – вопрошала Комиссаржевская. Дом Зилоти стал для Веры Федоровны родным. Каждое лето она торопилась к ним в их имение Знаменка (Знаменское Тамбовской губернии). Это была настоящая семья, где она отдыхала, думала, набиралась сил.

К.В.Бравич

Комиссаржевская познакомилась с актером Бравичем, играя в антрепризе К.Н.Незлобина в Вильне. Он следом за ней переехал в Петербург и стал актером театра Литературно- художественного общества. Бравич, вероятно, самый преданный друг Комиссаржевской, он помогал ей в создании театра, поддерживал ее в дальнейших гастрольных поездках. Он был конфидентом ее творческих сомнений. Работая над новой ролью, она пишет Бравичу: «По-моему, нельзя хорошо сыграть роль, где так часто себя узнаешь. С той только минуты начинаешь хорошо играть, когда отрешаешься от себя и вскочишь в изображаемое лицо, а себя есть ли охота подавать».

А.П.Чехов

Впервые Чехов увидел Комиссаржевскую осенью 1896 года в роли Клерхен («Гибель Содома» Г.Зудермана), а потом на репетициях «Чайки»; после генеральной он написал брату: «Комиссаржевская играет изумительно». Во время скандальной премьеры, по воспоминаниям актрисы, Чехов пришел за кулисы и сказал: «У моей Нины были такие же глаза, как у Вас». Несмотря на боль, которую причинил ему провал пьесы, он через месяц вспоминал, что в Петербурге «много хорошего, например, Невский в солнечный день или Комиссаржевская, которую я считаю великолепной актрисой». И не уставал повторять впоследствии: «До сих пор я, как сейчас, вижу перед собой Комиссаржевскую в Нине и никогда не забуду ее в этой роли… Никто так верно, так правдиво и так глубоко не понимал меня, как Вера Федоровна… Чудесная актриса».

К.С.Станиславский

Станиславский запомнил молодую дочь своего коллеги Ф.П.Комиссаржевского, с которым он руководил Обществом искусства и литературы в Москве в 1890 году. Он вспоминал, как она с сестрой Ольгой пела на костюмированном балу в Обществе в цыганском хоре: «У них были прекрасные голоса и хорошая манера петь, усвоенная от отца». Потом Станиславский и Комиссаржевская выступили в комедии «Горящие письма» П. Гнедича, а в комедии «Плоды просвещения» Л.Толстого, поставленной Станиславским, она успешно сыграла роль Бетси. Много лет спустя Станиславский увидит ее во время гастролей Александринского театра в Москве в 1902 году, придет «в телячий восторг», а потом пригласит ее в ставший уже очень известным МХТ. Она же будет думать, сомневаться, но откажется. Откажется потому, что это был не ее театр, а другой, прекрасный, но со своими целями, со своим путем, где она вряд ли скажет свое заветное слово.

Е.П.Карпов

Карпов пришел в Александринский театр одновременно с Комиссаржевской. Он стал режиссером многих спектаклей, где играла актриса, в том числе он поставил с ней «Бесприданницу» и «Чайку». Комиссаржевская ценила в нем умение работать с актерами, а, главное, была ему благодарна за поддержку в незнакомом ей императорском театре со сложной иерархией актерских отношений. Она умела быть послушной ученицей, как замечали ее друзья. Но часто она удивлялась , услышав мнение Карпова, и задавала вопросы, которые ей казались неразрешимыми: «Скажите мне, почему Вы такой бодрый? Чем запаслась Ваша душа таким, что спасает ее от упадка, что мешает лишаться энергии, относиться подчас скептически даже к собственным стремлениям и верованиям?!» Внимая советам Карпова, сочувствуя ему в борьбе с закулисными интригами, она не уставала спорить по вопросам нравственным и эстетическим: «Знаете, Вы мне представляетесь человеком с прекрасным зрением, благодаря которому он видит множество точек, ускользающих от людей с плохим зрением, но вдруг почему-то какую-нибудь точку он не видит, и не поймешь, почему это - потому ли, что она не попадает в фокус, или он рассеянно обошел ее взором».

Н.Н.Ходотов

Встреча с начинающим актером Ходотовым, разбудила в Комиссаржевской новые творческие силы. Она иначе посмотрела на себя, на театр, в котором работала, и стала готовиться к переменам, думать о своем деле. Даже при расставании с ним она писала: «Душа моя летит к Вам. Где бы я ни была, какая бы я ни была, всю жизнь первые звуки, первый вздох весны напоминает мне Вас, потому что лучшее, что могла творить поэзия моей души, она творила для Вас». Они навсегда остались друзьями.

М.Горький

Молодого драматурга демократического направления Комиссаржевская пригласила в только что открытый ею театр. После премьеры спектакля «Дачники» ( 10 ноября 1904 г.) Горький писал: «Первый спектакль – лучший день в моей жизни… Никогда я не испытывал и едва ли испытаю когда-нибудь и с такой глубиной свою силу, свое значение в жизни, как в тот момент, когда после третьего акта стоял у самой рампы, весь охваченный буйной радостью, не наклоняя головы перед “публикой”, готовый на все безумия – если бы только кто-нибудь шикнул мне». Зритель вспоминает: «Публика обрадовалась, хлопала с неистовством. Хлопали и актеры с Комиссаржевской во главе». В следующем сезоне театр поставит пьесу М.Горького «Дети солнца», где «с захватывающей нервной силой проводит свои сцены Лиза – Комиссаржевская».

В.Э.Мейерхольд

«Вы посмотрите, это совсем, совсем новый человек»,- говорила Комиссаржевская, заключая союз с Мейерхольдом, который считал ее великой драматической актрисой своего века. Мейерхольд-Треплев и Комиссаржевская –Заречная не встретились в чеховской «Чайке», но оба оттуда начали свой путь в искусстве, завершив союз в театре на Офицерской под символическим занавесом Бакста, зримо воплотившим чеховское – «во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух». Они изначально были близки друг другу одухотворением театральных смыслов, однако их союз как и разрыв были неизбежны. Комиссаржевская и Мейерхольд – великие художники своего времени, но он искал обновления в неограниченных возможностях театра, а она – за его пределами, пытаясь «найти сплав жизни и творчества». Два года спустя она, отвечая на вопросы журналиста, сказала: «Самого Мейерхольда я по сию пору ценю как большого талантливого новатора, ищущего с подлинной искренностью. А такие его работы, как “Балаганчик”, “Жизнь человека” и “Сестру Беатрису” я считаю режиссерскими шедеврами».

В.Я.Брюсов

Осенью 1906 года до открытия театра на Офицерской Комиссаржевская устраивала «субботы». Временное помещение театра художники Н.Сапунов и С.Судейкин украшали декоративными полотнами, написанными для будущих спектаклей. Там встречались поэты, художники, актеры. А.Блок, Вяч. Иванов, А.Ремизов, Ф.Сологуб читали свои произведения, Комиссаржевская пела романсы. Среди гостей - В.Брюсов, который переведет для нее пьесы: «Пелеас и Мелизанда» М.Метерлинка и «Франческа да Римини» Г.Д’Аннунцио. В этой атмосфере молодого искусства, в работе с Мейерхольдом, в ежедневных репетициях «Гедды Габлер», «Сестры Беатрисы» актриса чувствует необходимость собственного творческого обновления. Через год в письмах к Брюсову она, перевоплощаясь то в непонятую, грешную, страдающую Беатрису, то в идеальную, чистую Мелизанду, призывает поэта помочь ей в руководстве театром после расставания с Мейерхольдом. Двойное обличье становится похоже на утрату идентичности, обнажая неопределенность ее намерений. Она не представляет, каким должен стать ее театр в будущем. Резко меняется стилистика ее посланий, они становятся похожи на стихотворения в прозе: актриса ищет общий с поэтом язык. По многим причинам он не мог стать во главе ее театра, да и театра вообще. И отвечал ей стихами, тоже неопределенными, иллюстративными, с традиционной символикой Рока. Вот последнее: «Нет, не случайность, не любовь, не нежность,/ Над нами торжествует неизбежность./Октавы. 22 января 1909 года». Поэт скупо отметил в своем дневнике: « 1907, осень, 1908, весна. Встреча и знакомство, и сближение с Комиссаржевской. Острые дни и часы. Ее приезды в Москву. Перевод «Пелеаса и Мелизанды». Позднее в Петербурге на первом представлении пьесы. Замечательная ночь. Перевод «Франчески да Римини». Напряженнейшая работа трех недель. Разрыв Комиссаржевской с Мейерхольдом. Невозможность поставить пьесу. Весною мое сближение с Ленским. Обещаю ему «Франческу». Неудовольствие Комиссаржевской».

А.Белый

Комиссаржевская последнюю в своей жизни просьбу помочь в организации будущей школы – храма искусств обратила к поэту-символисту А.Белому. «Яркость встречи моей с Верой Федоровной Комиссаржевской – совсем не знакомство в обычном значении слова, а созерцание морального пафоса, перед которым остановился я в совершеннейшем изумлении; не без испуга себя я спросил: чем же я не театрал, могу помочь, в самом деле, замечательнейшей из артисток, которая на меня опрокинула требование: взять в душу ее предприятие, взывавшее к отдаче всех сил (…) В этом вихре прекрасных душевных движений, вполне неожиданных по отношению ко мне, вылепетала она душу, отдавая мне в сердце, как в колыбель, «младенца», - идею свою (так она выражалась); она устала от сцены; она разбилась о сцену; она прошла сквозь театр: старый, новый; оба разбили ее, оставив тяжелое недоуменье; театр в условиях современной культуры – конец человеку; нужен не театр; нужна новая жизнь; и новое действо возникает из жизни: от новых людей, а этих людей еще нет (…) Опыт свой и все силы стремлений решила она посвятить воспитанию нового человека-актера; перед нею носилась картина огромного учреждения, чуть ли не детского сада, переходящего в школу, и даже в театральный университет». Из гастрольной поездки Комиссаржевская отправляла Белому телеграммы. Получив известие о ее кончине, он понял, что она избавлена «от горчайших душевных страданий: видеть великую идею преглупо растоптанной (…) И вырвалось: «Ловко подстрелена!»

А.Блок

А.Блок с большим интересом относился к театру Комиссаржевской: его появление там было выходом из кризиса, из лирической уединенности. Он на «субботах» читал свои произведения, ему разрешили посещать репетиции. Его пьеса «Балаганчик» стала одной из успешных и знаковых постановок Мейерхольда. « Мы можем ждать будущего от этого дела», - писал Блок, продолжая смотреть спектакли и после ухода Мейерхольда, читать лекции перед их началом. В его рецензиях на работы этого театра – внимательный анализ увиденного. По просьбе Комиссаржевской он переводит для нее пьесу «Праматерь» Ф. Грильпарцера и приносит «искреннюю благодарность» за ее постановку. Сама актриса не была в центре его внимания, а вызывала только вежливое восхищение. Но никто из современников так эмоционально верно и аналитически точно не передал свои впечатления о ней, навсегда соединив ее с художественными исканиями Серебряного века: «Мы – символисты – долгие годы жили, думали, мучились в тишине, совершенно одинокие, будто ждали. Да, конечно, ждали. И вот в предреволюционный год открылись перед нами высокие двери, поднялись тяжелые бархатные занавесы, и в дверях – на фоне белого театрального зала появилась еще смутная, еще в сумраке, неотчетливо (так неотчетливо, как появляются именно живые) эта маленькая фигура со страстью ожидания и надежды в синих глазах, с весенней дрожью в голосе, вся изображающая один порыв, одно устремление куда-то, за какие-то синие, синие пределы человеческой здешней жизни. (…) Конечно, все мы были влюблены в Веру Федоровну Комиссаржевскую, сами того не ведая, и были влюблены не только в нее, но в то, что светилось за ее беспокойными плечами, в то, к чему звали ее бессонные глаза и всегда волнующий голос».

Ф.Ф.Комиссаржевский

Актриса познакомилась со своим сводным братом, студентом-архитектором в 1902 году, когда она, гастролируя, зарабатывала деньги для будущего дела. Он станет одним из пайщиков ее театра и будет работать там, пока Комиссаржевская не оставит сцену. Сначала он займется «обстановочной и костюмной частью» спектаклей, потом переводами пьес и, наконец, станет режиссером. После ухода Мейерхольда он окажется фактически художественным руководителем театра, продолжая поиски многообразных возможностей сценического искусства. Творческий союз брата и сестры поначалу был единодушным, они понимали друг друга. Энергия начинающего, впоследствии всемирно известного режиссера Ф.Ф.Комиссаржевского, ставившего в ее театре спектакль за спектаклем, приносила ей чаще успех, но не сознание, что она совершила духовный подвиг. Она, то расставалась с братом, то искала в нем союзника. «Ужас весь в том, что я никогда не сумею начертать себе путь и идти по нем»,- писала актриса. «Ужас» был еще и в том, что к 46 годам кончалась ее актерская судьба. Критик Ю.Беляев проницательно назвал Комиссаржевскую «драмой новой драмы», потому что силы, жившие в ней, разрушали и современную пьесу, и современный театр, ища иного выхода.